casino siteleri güvenilir deneme bonusu deneme bonusu veren siteler casino siteleri deneme bonusu deneme bonusu veren siteler 2024 güncel deneme bonusu veren siteler güvenilir slot siteleri bonus veren siteler deneme bonusu veren siteler en iyi bahis siteleri deneme bonusu 2024 güvenilir deneme bonusu deneme bonusu veren siteler güvenilir bahis siteleri en iyi bahis siteleri yeni deneme bonusu veren siteler deneme bonusu veren siteler güvenilir slot siteleri tipobet matadorbet tipobet 1xbet giriş deneme bonusu sahabet
Главная Домой в гости
Домой в гости Печать E-mail

Эту историю о высылке в Кировск в тридцать первом и о тайной поездке на родину в 1936 году рассказала мне бывшая спецпереселенка Валентина Александровна Васильева (Назарова). Я же пересказываю ее вам в том виде, в котором она отложилась в моей памяти и сознании. С мелкими подробностями, удивлением и грустью.

По утрам на назаровский сад по низкому берегу Волхова наползали туманы. Беленые стволы яблонь таяли в его молоке, и кроны деревьев, усыпанные крепкими налитыми яблоками, парили над землей. Лучи поднимающегося солнца, пробиваясь через листву, изламывались в холодных каплях росы.

Туман понемногу рассеивался, и за деревьями проявлялось небольшое село Орелье, взбиравшееся домами на пригорок. На самом пригорке стояла церковь. К ней притулилось кладбище со скромными деревянными крестами. Обычное село средней полосы России.

Яблоневые сады в двадцатые годы на новгородчине были большой редкостью. У заводчиков и помещиков до революции еще встречались, а крестьянам такое баловство ни к чему. Было бы картошки вдосталь. А «на десерт» местный мужик довольствовался вязким, сводящим скулы дичком. Так что крестьянский сад Назаровых был в тех местах большой диковинкой.

Все силы свои клал Александр Михайлович, чтобы обиходить капризные деревья. Никому не разрешал он их отряхивать. Каждое яблочко снимал руками. Соседи принимали его любовь за чудачество, а он только посмеивался: «Мешок яблок на мешок картошки я всегда обменяю. Сыты будем».

Семья у Назарова считалась по деревенским меркам малой. Он, жена Мария Васильевна да единственная, поздняя дочурка Валя. Зато родни по окрестным деревням, что с его стороны, что со стороны жены, было в достатке.

На праздники родственники съезжались в просторный дом Назаровых со всей округи. Основные хлопоты по хозяйству падали на худенькие плечи Марии Васильевны. Надо было всех обустроить и обиходить. Накормить, напоить, да спать уложить. За пару дней праздников только на пироги уходил целый мешок отборной крупчатки. А спали кто где. Кому доставалось на полу, кому на печи, а кому на сеновале.

Дети, среди которых Валюшка была почти самой младшей, резвились во дворе. А взрослые в доме обсуждали новости. Объявили коллективизацию и раскулачивание. Уже из округи сослали на север первых хозяйственных мужиков. Все было непонятно и несправедливо.
Шел 1931 год. Предложили вступать в колхоз и Назаровым. Против силы здорово не попрешь, и Александр Михайлович написал заявление. В нем он перечислил все имущество, передаваемое в общественную собственность: лошадь, корову, поросенка, пару овечек и кур. А сад отдавать отказался.

Не принято было в русской деревне выделяться, и собрание приговорило Назарова к раскулачиванию. Ночью приехали энкаведешники и забрали хозяина в ленинградскую тюрьму Кресты.

Затаилась крохотная семья Александра Михайловича в ожидании дальнейших неприятностей. Хозяйка начала припрятывать самое ценное. Перекочевали к родственникам швейная машинка, шуба, большое пуховое одеяло.

Два сундучка стояли, приготовленные в дорогу. В них уложили льняные полотенца и скатерти домашней работы, отрез домотканого полотна, да все, что по житейскому разумению может пригодиться в чужих краях. Кстати, тот отрез долго ждал своего часа на дне сундучка, и в трудном сорок третьем году после смерти Александра Михайловича был обменен на картошку.

В один из летних дней, громко топая пыльными сапогами, в избу вошли двое и приказали хозяйке собираться. Вале запомнился только один из них. Молодой парень, видя, как в растерянности шестилетняя девчонка прижимает к груди любимого кота, посоветовал посадить его в корзинку. Но в доме было не до кота и не до корзинки. Не поехал кот вместе с хозяевами в ссылку. Остался в опустевшей избе.

Вещи, собранные в дорогу, погрузили на телегу. Запрягли лошадку Венеру и, сопровождаемые конвоем, двинулись в районный центр на станцию Чудово. Деревенские, хоть и голосовали за раскулачивание, провожали несчастных с большой жалостью.
В Чудово Назаровых поджидал длинный состав из товарных вагонов и Александр Михайлович, доставленный туда из Крестов. Крестьян, свезенных из разных деревень, загрузили в теплушки. В такие же вагоны загнали лошадей, на которых бедолаги добирались до Чудово. В отличие от кота, лошадка Венера поехала в ссылку вместе с хозяевами.

Поезд шел медленно, как будто с неохотой выполнял свою черную, несправедливую обязанность. На третьи или четвертые сутки, поочередно меняя паровозы, он дополз до Хибиногорска. Людей, враз получивших новый статус спецпереселенцев, переписали, пересчитали и распределили по палаткам.

Назаровым досталось место на восемнадцатом километре, рядом с железной дорогой. Прямо за палаткой вверх поднимался склон горы, на которой строился город. Склон густо порос черникой и брусникой, так что для детей это было первой забавой на новом месте.

Для спецпереселенцев началась новая жизнь. Приходилось думать ни о саде, ни об урожае, ни о скотине, а о тепле, отоваривании карточек и о том, как пережить наступающую зиму...

Людям было чертовски трудно в этом необжитом холодном краю, но лихо доставалось и скотине, "сосланной" вместе с бывшими хозяевами. Лошадку Венеру, приученную ходить в упряжке с легкой бричкой, определили на конбазу возить кирпич для стройки. Валя жалела Венеру и несколько раз ходила вместе с отцом на конбазу подкармливать лошадку сухариками. Увы, не выдержала животина тяжелой работы и вскорости пала.

Через несколько месяцев после приезда, в декабре тридцать первого, Назаровым повезло. Удалось перебраться жить на кухню общежития строителей в двадцать первый дом на Хибиногорской улице. За это Марие Васильевне надо было убирать в комнатах и ходить за пивом для бесшабашной молодежи. Но зиму прожили в тепле.

Потом была комната с подселением в бараке. В одной клетушке две семьи. Шесть человек на двенадцати квадратных метрах.

Город рос, и жизнь постепенно налаживалась. Александр Михайлович даже не слишком обижался на власть. Рад был, что голод, разразившийся на родине, обошел его семью стороной. Хотя в глубине души, наверное, понимал крестьянин, что будь он в это время дома, да при своем хозяйстве, то не голодовал бы.

Только вот Мария Васильевна все чаще вспоминала о родных местах, братьях, сестрах, племянниках и племянницах. Все сильнее тянуло ее на родину. Ночами во сне видела она свой сад в утреннем волховском тумане. Но не было туда пути для классово чуждого элемента.

И все-таки она решила ехать. Самое главное - договориться со старшим барака, чтобы он не заметил длительного отсутствия жильцов. "А если в дороге поймают, то ведь не посадят. Обратно пришлют," - наивно рассуждала Мария Васильевна.

Собирая жену с дочкой в дальний путь, Александр Михайлович больше всего опасался не лихих людей, а дурной власти. Не дай Бог, в это время в колхозе какая животина падет - в первую очередь на его жену с дочкой, как на вредителей, спишут.

Но Марию Васильевну не могли остановить никакие самые разумные доводы. Упаковала она в одну сумку нехитрые пожитки, а в другую еду на дорогу: жареную рыбку, картошку в мундире, соль, хлеб. Пристроила к сумке чайник. С ним придется бегать на станциях за кипятком, чтобы не есть всухомятку. Села с Валюхой в бесплацкартный вагон и отправилась на родину.

Недлинный поезд, покачивая зелеными боками вагонов, неспешно пересчитывал километры мурманской железной дороги, делая длинные остановки для смены паровозов, заправки водой и топливом. Карелия в тридцать шестом уже была густо утыкана лагерями и спецпоселениями, а потому патруль НКВД в поезде никого не удивлял. Валя хорошо помнит, как пришлось отсиживаться с мамой в туалете, пока военные в фуражках с синими околышами проверяли у пассажиров документы.

Добрались до Волхова. Волхов - река судоходная. От пристани к пристани ходили по ней, важно шлепая плицами огромных колес, пароходы "Всесоюзный староста Калинин", "Максим Горький" и "Форель". На одном из них и поплыли вверх по реке в деревню Городок к маминой родне. Пристани в деревне не было, потому встречал пароход лодочник и перевозил пассажиров в валкой лодке на берег. Процедура медленная и канительная. Но для Вали это было не неудобство, а просто еще одно дорожное приключение.

Родня встречала приехавших пирогами. Может, были они уже не из той отменной крупчатки, но все-таки были. Радость-то какая! Ведь, по правде, не чаяли родственники увидеть Марию Васильевну с дочкой, потому что, когда отправляли их на север, слух верный был, будто там всех обольют керосином и сожгут. Ан нет, живы, оказывается!

Отвыкла Валя от деревенской жизни. Многое было незнакомо. Больше всего поразили ее голуби, ворковавшие за стрехой. Не было в Кировске такой чудной птицы. Увидела она впервые и красные помидоры, которые в то время на новгородчине только-только начинали выращивать.

Все ждала Валя, что мама поедет в их деревню. Но не дождалась. Отказалась от поездки Мария Васильевна, хотя было до родного дома всего семь километров. Родственники рассказали, что после коллективизации нашлось много желающих похозяйничать в назаровском саду. Но толку от этого не было никакого. Только ветки у деревьев пообломали, да хозяйство разорили.

Долго гостить в родных местах нельзя. На север надо, а то вдруг власти спохватятся. В дорогу Назаровых собирала вся родня. Каждый норовил положить в сумки кусок получше, да послаще. Трудно было отказывать родным людям, хотя и не по силам груз. Только помидоры не взяла Мария Васильевна. Уж больно непривычный овощ.

В Кировск добрались без приключений. Вале родители строго-настрого приказали никому не рассказывать о поездке. Не дай Бог, услышит недобрый человек. И в первую очередь попадет старшему барака, который добросовестно не замечал отсутствие Марии Васильевны с дочкой.

Не пришлось после этого ни Александру Михайловичу, ни Марии Васильевне ни разу съездить в родные места. Не увидели они больше ни орельевской церковки, ни заросшего кладбища, ни яблоневого сада. Осталась только на память в семейном альбоме фотография, где Валя вместе с отцом, мамой и бабушкой стоят возле увешанного тяжелыми, хрусткими яблоками дерева. Стоят, еще ничего не зная ни о далеком севере, ни о жизни, которую против их воли определит им власть.

А яблоневый сад вымерз в студеную зиму сорокового года. Не уберегли...

Сергей Тарараксин

"СУДЕБ СГОРЕВШИХ ОЧЕРТАНЬЕ"


busy
 

Язык сайта:

English Danish Finnish Norwegian Russian Swedish

Популярное на сайте

Ваш IP адрес:

3.92.91.54

Последние комментарии

При использовании материалов - активная ссылка на сайт https://helion-ltd.ru/ обязательна
All Rights Reserved 2008 - 2024 https://helion-ltd.ru/

�������@Mail.ru ������.�������