Сознаваться – так сразу: я заядлая, оголтелая собачница. Нет, я, конечно, всегда готова в гостях сказать из любезности пару комплиментов хозяйке насчет ее кота и почесать его за ухом, но сердце мое отдано собакам раз и навсегда. Еще в возрасте двух лет на съемной даче в подмосковной Валентиновке я ставила в тупик хозяйку дачи и собственных родных: перезнакомившись за неделю со всеми окрестными псами, я без страха целовала их в носы, дергала за хвосты, привязывала им на шею свои банты, и, играя с ними, как с куклами, надевала на них свои же кофты. По непонятным причинам собаки безропотно терпели все эти издевательства над собой. Особую пикантность моменту придавало то, что большинство дачных собак были сторожевые, а, следовательно, немаленькие, и часто – вдвое больше меня и по росту, и по весу. Мама, хотя и не боялась собак, относилась к ним с должным пиететом, и на мое наглое с ними обращение смотрела с ужасом.


Поняв, что это – любовь, на мои шесть лет отчим принес домой щенка. Зверь был неизвестной породы и сказочной расцветки. Не было ни одного существующего в природе цвета собачьей шерсти, которого не обнаружилось бы на нашей лапочке. Не было ни одной известной нам породы собак, которую она хотя бы отдаленно напоминала. В паспорте лапочки стояло громкое имя «Мальвина» (а что вы хотели от шестилетнего ребенка, только что освоившего «Золотой ключик»?), в жизни ее раз и навсегда назвали «Мыша». Мыша была фантастически умна. Временами казалось, что еще чуть-чуть – и она заговорит. Все остальные человеческие черты (а заодно и пороки!) в ней присутствовали. В частности, за ней водился грех чревоугодия. Любительница сладенького, она наметанным глазом выбирала летом из толпы жертву – ребенка с мороженым в руках, - после чего закатывала такой концерт с вилянием хвостом, облизыванием всей морды наглым длиннющим языком, поскуливанием, повизгиванием и припаданием к детским ногам, что через минуту ребенок, отрывая от сердца лакомство, скармливал его нашей собаке. С ней было неловко появляться около продовольственных магазинов: она точно знала, как, застыв на добрые десять минут в позе суриката на сугробе, с глазами, полными слез, и прижатыми к груди передними лапами (чуть было не написала – руками), выклянчить у выходящих покупателей довески сыра и колбасы, и в районе за ней прочно закрепилось стыдное прозвище «Мыша-попрошайка». При этом дома она проявляла чудеса привередливости, и, если находила еду в своей миске малопривлекательной, снимала зубами с батареи в ванной половую тряпку и аккуратно заталкивала ее целиком в суп или кашу. После этого в справедливом ожидании нахлобучки садилась под стул и утыкала нос в сиденье снизу, разумно полагая, что если в этой позе она не видит нас, то и мы ее, естественно, тоже не видим.





С Мышей я счастливо прожила с шести лет до двадцати. Все обязанности по уходу за ней, как и было договорено с отчимом, лежали на мне, включая выгуливание собаки в любое время дня и года и при любых погдных условиях. Позже все мои кавалеры считали за честь выгулять Мышу вечером вдоль улицы, а муж, никогда в жизни не имевший собаки, был здорово удивлен, когда по возвращении домой после ЗАГСа и свадебного ресторанного застолья ему был предложен ошейник, поводок и животное странной расцветки. Мыша прожила четырнадцать лет, чуть-чуть не дотянув до рождения нашего сына.


Почему-то мне казалось, что моя страсть к собакам передастся и моему ребенку, и он так же, как и я в свое время, будет просить завести собаку и возьмет на себя все сопряженные с этим обязанности. Честно скажу: я готова была согласиться сразу и бесповоротно, но дитё собаку не просило. Тогда я решила, что мы сами купим ее ребенку, но чуть попозже, лет в семь, чтобы он мог осознанно нести бремя воспитания животного. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, и это еще не худший вариант, потому что в нашем случае располагал вечнопьяный сосед по даче в Мамонтовке. Летним вечером, за год до намеченного мной срока, он притащил нам щенка сказочной красоты. Черный, как смоль, он носил на груди, на месте манишки, белоснежную пятиконечную звезду абсолютно правильной формы, на передних лапах были белые носочки, кончик хвоста тоже был белый. Выражение лица у него было примерно такое, какие я иногда встречала у членов британского парламента, - причем далеко не у всех и только в палате лордов: смесь высокомерия, равнодушия и упрямства, умело замаскированное вежливостью. Подо всем этим месивом при этом угадывался недюжинный ум. Могу спорить, что вы бы тоже назвали его Лордом: имена типа Шарик, Бобик или Дружок тут были совершенно неуместны. Приехавший поздно вечером с работы муж сначала увидел наши с сыном счастливо-безумные глаза, сразу согласился на все, а уж потом познакомился с собакой. Щенок вызвал у мужа вопросы: как у любого малыша, у него смешно разъезжались на паркете лапы, он оставлял лужицы через каждые пять минут, но при этом ростом и весом был со взрослую собаку среднего размера. Муж вызвал соседа, не ставшего с наступлением ночи трезвее. После долгих препирательств по поводу родословной животного мы с трудом выяснили, что мама малыша - огромный ньюфаундленд, живший через пару улиц от нас, а папа доподлинно неизвестен, хотя подозревают в отцовстве кавказскую овчарку размером с небольшого медведя из соседнего поселка... Выросшему Лорду лаять на незнакомцев было ни к чему: достаточно было посмотреть в их сторону. При этом – согласно имени – характер пес имел спокойный, а бегать, прыгать и гавкать, подобно какому-нибудь Шарику, с таким чувством собственного достоинства ему было явно не с руки. А если кто-то, кому он ставил на плечи свои лапы в белых носочках – о, только из симпатии! – нечаянно улетал в кусты, так это не со зла, а исключительно из-за разницы весовых категорий: во взрослом виде Лорд весил около восьмидесяти килограммов, а любимым развлечением его было пригнуться, подползти под стол, за которым собрались гости, и выпрямиться. В этот момент стол повисал у него на спине, ножки стола качались в воздухе, гости визжали, а Лорд, оказавшийся в центре внимания, был совершенно доволен. Вообще этот статус – «в центре внимания» - ему шел, и пес всячески его культивировал. С возрастом пес становился все больше похож на моего мужа: оба жаловались на боли в спине, оба жить не могли без новостей по ТВ (муж смотрел их в гостиной, а Лорд - через окно, стоя на веранде и поставив лапы на подоконник), оба стали картинно седеть, начиная с бороды. В общем, вы поняли: Лорд все-таки тоже был в некоторой степени человек, хоть и с грехом тщеславия...


Но – недолго музыка играла. Поздней дождливой осенью мы с мужем и сыном пошли в местный магазин. У входа в сельпо на дороге стояло человек десять соседей, разглядывая какой-то комок в луже из жидкой грязи. Мы подошли поближе. Комок зашевелился и оказался щенком совершенно микроскопического размера – вряд ли старше четырех-пяти недель. Под толстым слоем грязи угадать цвет его шерсти было совершенно невозможно. Вид у него был настолько жалкий, что я наклонилась к нему и почему-то сказала: «Что ж с тобой делать?! Брать тебя, что ли?». В этот момент малыш поднял морду, на шатающихся лапах вышел из лужи и уверенно залез ко мне на руки, измазав куртку до совершенно непотребного вида.


Дома отмытый в раковине щенок оказался девицей чернее ночи без единого светлого пятна. От французского noir, от месяца ноября и уже не помню от чего еще, девицу мы назвали Норой, и оказалась она точной копией благородного лабрадора, но с «подгулявшим» беспородным хвостом-баранкой. Видимо, именно этот подзаборный хвост был виной тому, что Нора имела характер незлобивый, разбитной, и быстро «загнала за Можай» нашего лорда Лорда, невзирая на его аристократичный вид, манеры и разницу весовых категорий. Любимым развлечением ее было бросаться с разбегу в ноги моему мужу, ложиться на спину и замирать, нагло требуя, чтобы ей чесали пузо, а она в ответ смешно дергала всеми четырьмя лапами сразу. Посмотрев на все эти безобразия, наша дачная «домоправительница» Люба неодобрительно сказала: «Нет, милая, никакая ты не Нора, ты - Нюська!». В общем-то, по сути она была права. Нюська оказалась девушкой легкого поведения.


Собаки жили дружно, и в их случае фраза «собачья жизнь» абсолютно теряла свое первоначальное смысловое значение.





Ремонтируя дом, мы пустили отходы на умопромрачительный двухкомнатный «собачий коттедж», и приходящие к нам гости бывали наповал сражены его отделкой из финского блок-хауза, красной черепичной крышей и стеклопакетом в окне (о том, что одно окно в процессе ремонта дачи оказалось бракованым, развалилось на части, и именно они-то и пошли на собачью будку, мы никому не рассказывали). Люба относилась к собакам гораздо заботливее, чем к собственному мужу, подолгу выгуливала их в полях, кормила «по науке», и, - забегая вперед, - в старости чистила Лорду зубы зубной щеткой, ставила ему свечи от запоров и дважды проворачивала через мясорубку мясо в кашу: с возрастом жевать ему стало совсем тяжело.


Как-то случайно на вернисаже в Лондоне мы увидели собачий портрет. Не представляю, как это получилось, но с листа картона на нас смотрела наша Нюся. Естественно, мы привезли портрет в Москву и повесили в гостиной (плебейский хвост и присущий ей грех сластолюбия на рисунке видны не были, поэтому Нюська выглядела на нем вполне породисто, по-лабрадорски, и была абсолютно Норой), а всем гостям на голубом глазу говорили, что – да, мы заказали портрет нашей собаки Майку Сибли, знаменитому художнику-графику, специализирующемуся на рисунках собак. Вот хотим заказать ему и портрет Лорда - просто еще не успели.





Потом был отъезд и четкое понимание того, что в ситуации полной неопределенности и непонимания того, «на каком свете» находимся мы сами вместе с ребенком, даже думать о том, чтобы взять с собой собак, не приходилось. Да и куда их брать? Привыкшие к полям, живущие на улице почти весь год, за исключением морозов, два огромных пса в квартире чувствовали бы себя, как в тюрьме, к тому же возникало огромное количество проблем с документами, разрешениями, транспортировкой и т.д. Одним словом, портрет Норы-Нюськи поехал с нами, а собаки остались в России с Любой, которая была им на самом деле хозяйкой в гораздо большей степени, чем мы с мужем, наезжавшие на дачу только на выходные. А мы приняли фантастическое по идиотизму решение продать дачу не тому, кто заплатит нам за нее большую цену, а тому, кто купит ее с домоправительницей и... двумя собаками.


Самое удивительное в этой истории то, что такой покупатель нашелся. Молодая обеспеченная пара нуждалась в помощнице по хозяйству и обожала собак. Переговоры шли долго и мучительно почти год, и только один пункт не подлежал обсуждению: собаки остаются жить в своем доме. В конце концов, все бумаги были оформлены, и свекор поехал подписывать акт сдачи-приемки дома. В ночь после подписания бумаг старик Лорд, последние месяцы уже почти не встававший со своей подстилки, умер: он сдал свой пост.


Нора-Нюська осталась одна, но ненадолго: через неделю после смерти Лорда к калитке подбросили щенка (купившие нашу дачу просто не знали, что собаки неизвестной породы – специализация этого дома!), а новые жильцы привезли с собой свою таксу. И теперь Нюська гоняет сразу двух собак. Люба говорит, что у нее это хорошо получается.


А портрет Лорда – уже, к сожалению, посмертный, по фотографиям, - мы все-таки заказали. Но не Майку Сибли, конечно, а чудесной российской художнице Анне Андреасян. И теперь он висит в нашей квартире в Лондоне. Скоро Аня нарисует и портрет Мыши.





А я мечтаю о том, как на пенсии мы с мужем заведем лабрадора. Черного. Если будет девочка, назовем Нора. А если мальчик, то – Лорд.